По существу, он был скорее моралистом и юмористом - мыслителем и остроумцем, - нежели поэтом: в нем было слишком много мужественности, чтоб перенапрягать поэтическую сторону своего духа, как люди по праву напрягают разум. И эту достойную сдержанность, это скромное молчание, столь характерные для английского джентльмена, некоторые представители чувствительной манеры письма приняли за бессердечие... И человек, и книги были равно реальны и правдивы, и потому само собою разумелось, что, если вы того желали, он, не колеблясь, соглашался говорить о своих книгах, хотя для него как для человека светского и безукоризненно воспитанного, великолепно знавшего законы света, литература была всего одной из тех среди других предметов для беседы. Локхарт отрицал бытующее мнение, будто сэр Вальтер подчеркнуто избегал разговоров о литературе, и все же он, вне всякого сомнения, больше интересовался деятельной жизнью. Точно так же Теккерей, который не был человеком книжным, охотно говорил о книгах, если его к тому побуждали. Его начитанность в мемуарной и биографической литературе, в современной истории, поэзии, эссеистике и художественной литературе была, вне всякого сомнения, огромна, что в сочетании со знанием классических языков, пожалуй, ставило его как литератора выше всех собратьев-писателей, кроме сэра Бульвера Литтона. Вот очень характерный отрывок из одного его письма, датированного августом 1854 года: "Я ненавижу Ювенала, вернее, нахожу его свирепым грубияном; Горация я люблю больше вашего, а Черчилля {9} ценю гораздо ниже, что же касается Свифта, я восхищаюсь, вернее, признаю его могущество так же, как и вы, но больше не восхищаюсь этим родом власти, как пятнадцать, или, скажем, двадцать лет назад.